Улицу Шоуши называют клубной улицей. На несколько сот метров здесь, дверь к двери, обосновались ночные клубы.

Маленький «западный» анклав в центре Пекина. Здесь слушают Electro House и Transe music, курят «Marllboro» и «Camel», пьют виски и джин-тоник, носят «Levi’s» и «Wrangler». Даже название заведений пишут на английском. Здесь много западных туристов и китайской молодежи.

Странно, но именно здесь понимаешь: «американская культура» к Америке сегодня имеет очень опосредованное отношение. Специфические музыкальные ритмы, определенный стиль в одежде, узнаваемые бренды и т.п. создают некую универсальную коммуникационную среду, которая нивелирует все особенности того, что есть национальная культура и утверждает новую субкультуру, единую для всех, кто в ней живет: в Пекине, Лондоне, Нью-Йорке... Здесь даже английский язык — не совсем язык: он создает лишь иллюзию общения, в которую легко впасть, выучив две тысячи слов и минимум грамматических штампов.
Иногда мне кажется, что от так называемой «американской экспансии» в первую очередь страдает англо-американская культура.

Завоевать мир и потерять себя.

Кто-то сказал, что Запад — это приоритет материального над духовным, а Восток — духовного над материальным. Китай для меня — то пространство жизни, где есть редкая гармония духовного и телесного. Утром я в буддийском храме, вечером — в ресторане, ночью — в клубе, и нет ощущения несообразности жизни внутри и вокруг меня.
«Если не пресыщаться естественным, не пренебрегать человеческим, народ станет близок своей истинной природе».

Майтрейя смеется, наблюдая за мной в Китае.

А я улыбаюсь ему в ответ.

Глупо искать гармонию там, где ее нет и не может быть. Ничто не лучше и ничто не хуже, но все хорошо на своем месте. Неосторожно смешав чистые краски, получишь только грязь. В темноте ночи всегда есть дорога, ступив на которою потеряешь больше, чем найдешь. Ты сам для себя решишь, что такое компромисс и сколько нужно отдать кесарю. Никто не вправе делать за тебя выбор.

Не знаю, как ты, а я никогда не верил сказкам с хорошим концом. «И я там был, мед-пиво пил…». Это пошлое представление о счастье, я никогда не искал такого, и тебе не советую. Мое понимание счастье другое, я останусь с ним, а ты придумаешь свое, и слава Богу. Старайся не причинять боль тем, кто рядом, в остальном будь свободен настолько, насколько сможешь отвечать за себя, потому что отвечать за каждое слово, и непроизнесенное тоже, все равно придется — на то и свобода. Подумай, нужна ли она тебе, и не спеши с ответом, он не так очевиден. Ведомым быть легче, зависимым — спокойней…

Я стал жертвой телефонных террористов... Вторую ночь подряд мне звонит неизвестная барышня с неизвестного телефона. Говорит, что она писатель и хочет «попасть в Монолог». На вопрос, почему звонит ночью, ничего внятного не отвечает и загадочно дышит в трубку. Говорит, что знает, где я живу и грозиться прийти в гости. Я ей робко предложил прислать свои бессмертные творения по электронной почте. Бросает трубку и снова звонит через какое-то время… Надеюсь, ей это скоро надоест?.. Очень спать хочется ночью…

1200 лет назад на горе Лешань у слияния рек Чинидзян и Миндзян началось строительство грандиозного храмового комплекса. Монах Хай Тон, руководивший работами, собрал на строительство немалые деньги. Узнав об этом, государственные мужи потребовали у него часть тех денег. На что Хай Тон ответил, что лучше он отдаст им свои глаза, чем деньги Будды.

В храме на горе Лешань установлена статуя слепого подвижника. Я стою рядом. И думаю о том, что лучшего примера отношения верующего человека к государству история не знает.

Большой Будда горы Лешань — огромная, высотой в 78 метров статуя, вытесанная из горной породы. Будда сидит, сложив на коленях руки, и второе тысячелетие смотрит на реку. Жизнь течет, как река, столетие за столетием, меняется все, и не меняется ничего: как и прежде, кто-то может отдать все за веру, а кто-то — за копейку продать душу. «— Можно ли узнать, что было прежде неба и земли? — Можно. В древности было то же, что и ныне...»

Где бы и когда мы ни жили, мы сами решаем, как нам жить.

Говорят, Чан Кайши, уезжая на Тайвань, увез с собой священные тексты, заложенные в статую Будды 1200 лет назад. И потому многие китайцы считают статую Просветленного мертвой. Другие говорят, что лицо Большого Будды меняется время от времени: иногда Он закрывает глаза, иногда — улыбается.

Говорят разное.

А Будда молчит. И второе тысячелетие смотрит, как течет река.

Мне было четырнадцать лет, когда я первый раз уезжал из дома: далеко, в пионерский лагерь в Крыму.

Поезд набирал скорость, все дальше увозя меня от Минска, и внутри меня нарастала доселе незнаемая тоска. Не в родине дело: родина тогда была от Бреста до Камчатки, одной на всех, и я еще не понимал, не чувствовал, что она не может быть такой большой… Сердце болело, потеряв, пусть и на время, маму и папу, сестру и друзей.
Только люди, с которыми живу, наполняют для меня смыслом понятие родины. Без них родина — декорация, которую можно сменить.

Чем дальше от дома, чем дольше без него — тем яснее вижу лица родных, слышу их голоса, чувствую, что они думают обо мне.

В жизни есть одно безусловное счастье: когда тебе есть к кому возвращаться. Когда тебя ждут.

Не ждали бы — не вернулся.

Я не знаю, что важнее: знать, куда идешь или с кем, знаю только, что устремленность к любой придуманной цели на время избавляет от одиночества. Постарайся придумать себе цель, но будь готов к тому, что обретя ее, ты снова останешься один и снова почувствуешь разочарование, особенно если цель была приземленной. Не бойся одиночества, оно как ночная тишина помогает услышать еще непроизнесенное слово и готовит тебя к тому, чтобы идти дальше.

Иногда мне кажется, что жизнь — это дракон из сказки Урсулы Ле Гуин. И люди делятся на съеденных этим драконом и тех, кто научается с ним говорить.
Я мучительно подбираю слова древнего наречия, пытаясь сложить из них фразу, не лишенную смысла.

…Говоришь, «культура — это красивые сны, которые мы придумываем для себя, а потом — для других»? Может быть… Когда мне снится что-то особенное, я, едва проснувшись, тянусь к ручке: неровными спешными строчками сон остается на бумаге… Чуть промедлишь — и его уже нет в памяти. Тает, как след дыхания на стекле…
Может быть, и жизнь — только сон, который трудно вспомнить, проснувшись... Сон, навеянный дождем в сентябре…

Боль можно превращать в слова и оставлять на бумаге.
Так от боли освобождаешься.
То же самое можно делать с радостью.
Тогда радости становится больше.

Светловолосый, курчавый, трехлетний, смотрю со старого снимка на себя сегодняшнего большими грустными глазами. Глаза вроде не изменились…

Жизнь идет день за днем, оставляя следы на старых снимках.
Вот мама — молодая, и папа — младше, чем я, и я с ними, и мы вместе в высокой траве на берегу реки. Последнее лето нешкольного детства.

Коротко стриженный, в сером костюме, серая мышь-первоклашка. Не помню, как учился читать, помню — читал и, кажется: читал, сколько себя помню. Книги были сначала тонкие, и буквы в них — большие, потом — разные, и много, я свою жизнь могу не вспомнить, а все, что читал, — не забыл, вот как бывает…

Галстуки — пионерский, отутюженный мамой, темный — под костюм, и комсомольский значок. На фотографиях с выпускного смеюсь вместе со всеми.

После школы не носил ни костюмов, ни галстуков…
Подъем среди ночи, марш-бросок в полной выкладке, десять километров. Бегу, падаю, поднимаюсь, бегу… Под ногами — грязь, в глазах — темно. Добежал, а казалось: нет конца той дороге.

Фотографии — черно-белые, потом — цветные, становлюсь старше, волосы — другие, глаза — пока те же.

Книг читаю меньше, пишу — больше, костюмов по-прежнему не ношу.

Жизнь идет день за днем, оставляя на лице морщины.
Свежие оттиски, новый журнал, к рукам еще липнет краска. Слова — свои и чужие, каждое прочитано много раз. Теперь прочитают другие.

Первый номер — как будто вчера, а прошло — двенадцать лет, жизнь идет день за днем, почему так быстро?..

Пусть она длится. Если есть на то воля свыше — пусть длится и остается в словах.

...Почему я никогда не стремился вернуться — в Швецию, Францию, Германию?..
Европа, культуре которой немногим более двух тысяч лет, очевидно устала от самоё себя.
Здесь создан один из самых комфортных ареалов жизни человека. Воплощена мечта обывателя, для которого «Цветочки» Франциска Ассизского и нарезка из ветчины стоят одинаково — несколько евро. Здесь по инерции уважают профессуру в бог весть каких костюмах, но хорошо понимают, в чем сила «Kenzo» и «Gucci».
Наши несогласия с американским образом жизни ушли в область кулинарии: мы так и не полюбили гамбургеры, но молча согласились с тем, что миром правит прибавочная стоимость.
Культура потреблять вытесняет культуру жить.
Людей, способных охранять в себе духовное начало, всегда было меньшинство. Но если с течением времени таких людей не становится больше — может быть, время идет не туда?
Сегодня мы прилагаем невероятные усилия, чтобы наполнить бессмысленное смыслом, дешевое сделать дорогим — и именно от этого так сильно устаем.
Я чувствую эту усталость в Минске, Стокгольме, Париже, Берлине…
Я уезжаю от нее в Китай.

Древние китайцы полагали, что золотой век человечества остался далеко в прошлом, и все цивилизационные новшества только удаляют нас от него: мир деградирует, движется в никуда.
Я все чаще с этим соглашаюсь. Средневековые храмы красивы даже в руинах. Что архитектура после Гауди смогла добавить к уже построенному? «Эмпайер билдинг»?..
Можно ли будет с благоговением смотреть на то, что построили мы?
Во мне никогда не было оптимизма по поводу «светлого будущего» — советское оно или американское, в нем будет вкус гамбургера и холод железобетона, много психоанализа и мало поэзии. Никто и никогда уже не построит что-то сравнимое с собором Парижской Богоматери — не рационально.
«Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека спасти можно»...

— И куда ты уезжаешь?

Он пожимает плечами:
— Еще не знаю. Не важно куда… Важно — откуда… Здесь вообще никто не должен жить.

Я улыбаюсь и подливаю в его чашку горячего чаю.

— Да нет, я серьезно… Людям здесь делать нечего. Здесь должны быть болота. Аисты, лягушки… Легкие Европы. Так было задумано. С самого начала. Мы здесь лишние. Неужели не чувствуешь? — он смотрит на меня ясными глазами, в которых нет ни тени иронии. Только усталость.

Я перестаю улыбаться. Мы долго молчим. Курим. Остывает чай. За окном ночь.

После презентации «Монолога» мы всегда собираемся с друзьями и коллегами у меня в мастерской. Выход журнала — хороший повод для встречи.
Как правило, гости расходятся поздно ночью. Я не спешу убирать посуду. Это можно сделать утром. Открываю окно. Тишину, особо слышную после нескончаемых разговоров за вином, нарушают только редкие ночные троллейбусы.
Я привык засыпать под шум троллейбусов. Он меня успокаивает, как шум прибоя.
Засыпая, думаю о следующем номере журнала.

Ты никогда не думал о том, что жизнь могла быть другой? Не лучше, не хуже, а — другой? Оглядываешься назад — произошло то-то и так-то, и легко убеждаешь себя: иначе и быть не могло. «Это судьба», — и события сразу наполняются особым смыслом.
Но судьба дает как минимум несколько сценариев жизни в каждое новое мгновение — мы выбираем один. Иногда — интуитивно, очень редко — осознанно. Чуть позже непременно ловим себя на мысли: «А если бы…»Жизнь похожа на игру без правил и с неизвестной целью. И правила, и цель каждый придумывает для себя сам. Одно непреложно: если существует только до, и никогда — после…

Когда мы были маленькими, мы были меньше ростом… У нас в семейном альбоме есть фотография: я сижу в большой хозяйственной сумке, из которой торчит моя вихрастая голова. Я много раз видел эту фотографию, а недавно на антресолях нашел ту самую сумку, поставил ее рядом с собой... Она едва доставала мне до колена.

Наверное, такое переживание есть у каждого. Однажды мы ясно, до внутренней дрожи понимаем, что наше детство, наши близкие, то, что мы уже успели сделать, ждут нас там, за чертой. Я думаю, что физически мы умираем потому, что в какой-то момент здесь нас становится меньше, чем там…

Культура — это возможность вернуть то, что вернуть невозможно. В какой-то мере -- игра со смертью…

К воротам монастыря поднимаемся по узкой крутой лестнице. Лучше не думать о тех, кто шел по ней до тебя — кружится голова…
За воротами на просторной, мощенной камнем площади установлен жертвенник. Зажигаем благовония. Заходим в главный зал храма, где в окружении бодхисатв и стражников восседает Будда. Позолоченная статуя Просветленного защищена стеклом, в котором отражается внутренний двор монастыря и жертвенник, пагода и сад камней… Отражается Китай. Отражаюсь я и мои друзья…
Войти в буддистский храм можно. Можно стать на колени перед алтарем. Вспомнить несколько мантр и прочитанных когда-то книг, благодаря которым проникся философией великого Гаутамы. Можно болеть вечной тоской по мироощущению, в котором нет бесконечной, изнуряющей рефлексии по поводу самого себя, но избавиться от этой рефлексии мне, выросшему в европейской, а, значит, христианской, культуре — невозможно.
Можно даже не любить в себе христианина и не ходить к причастию. Можно сомневаться в догматах церкви и верить в реинкарнацию, умереть еретиком и вероотступником, не получив отпущения грехов… Но, вопреки всем законам церкви и здравого смысла, человек, живущий в европейской культуре, остается христианином, даже если считает себя атеистом. Христианство — это геном, который, как невидимое стекло, разделяет меня с самым главным и дорогим для меня — в Китае и Даминсы…
Самое главное в Китае неуловимо, как дым курящихся благовоний. Оно, как отражение в стекле, лишено осязаемой плотности и привычной резкости. Самое главное в Китае с трудом подбирает для себя определения, бередит сознание незнакомой, похожей на музыку, речью, и музыкой гуциня, в которой прочитываются забытые Слова. Самое главное в Китае обозначено движением кисти, творящей слово, но не самим словом. Самое главное в Китае ускользает от меня, как утренний сон, напоминает о себе неясной улыбкой Будды и живет в душе сладким обещанием чуда…

Вглядываться в фотографии я буду уже в Минске, и Китай вернется ко мне неизбывной тоской по другой жизни…
— ... Ты третий год в Минске. Чем наша жизнь отличается от вашей? Я о главном. Понимаешь?
Жун понимает. Застигнутый моим вопросом врасплох, долго молчит, отодвинув в сторону лист бумаги, на котором вычерчивал диаграмму: скоро защита диплома.
— Ваша жизнь похожа на черно-белую фотографию. А в Китае жизнь цветная.
— Ты о природе?
— Нет. Я о жизни.
— А люди?
— А люди везде одинаковые. — Он склоняется над чертежом, давая понять, что разговор окончен...

Все мои путешествия легко превращались в слова. Слова о Китае даются с таким трудом… Почему?
Единственный способ познания нового — это сравнение с уже знаемым. Поиск аналогий. Сопоставление… Пытаясь объяснить что-то неизвестное, мы почти всегда говорим: «Это похоже на…»
Все самое главное, что я привез в себе из Китая, ни на что не похоже... Еще в Минске попросил Жуна написать мое имя иероглифами. Переписал их своей рукой. Долго всматривался в знаки, пытаясь найти в них себя — и не находил… Может быть, и Китай нельзя обозначить кириллицей?..
Ищу что-то в Инете. Набираю слова в поисковой строке сервера. Сервер думает, потом пишет: «По вашему запросу ничего не найдено».
Китай — это запрос, на который внутри моего сознания нет ответа. Состояние мучительное и сладкое одновременно.
С течением жизни вопрос важнее ответа.
Растаявшее в тумане дороже увиденного.

У меня никогда не было сомнений в реальности сновидений. Скорее, я чувствовал иллюзорность яви…
Сон завораживает обратимостью. В него можно вернуться, даже проснувшись, пережить заново и заставить длиться.
Реальная жизнь необратима.
Почти всегда.
Но жизнь здесь очень похожа на сон. Минск — это город, который мне сниться наяву. Он и внешне более чем условен, текуч, изменчив: еще вчера я шел по Ленина к проспекту Скорины через старый сквер, а сегодня здесь претенциозный гранит и мрамор, вычурная бронза, и хочется зажмуриться: может, я сплю, и это Рим времен упадка?.. И если завтра вместо памятника Грицевцу я увижу здесь бюст Цезаря, я не удивлюсь — это просто сон, он пройдет, растает, как растаяли, не оставив после себя следа, 900 лет жизни этого города…
Интересно, что в моих снах никогда нет Минска.
Наверное, город, который существует только в воображении и памяти, не может присниться.
В Минске хорошо быть художником.
Жизнь в Минске — это жизнь внутри образа.
В Минске хорошо быть буддистом.
Вся жизнь — это только сон…

Я живу в старом двухэтажном доме в центре города, в квартале, который после Отечественной войны строили немецкие военнопленные. Летом здесь все утопает в зелени, и на клумбах под окнами растут цветы. В подъездах здешних домов — деревянные лестницы, в квартирах — газовые котлы, на мансардах — мастерские художников, а во дворах сушат белье на веревках.
…Я рад жить именно здесь, в этом маленьком Минске, непохожем на себя нынешнего. Здесь по-другому течет время — потому что за последние пятьдесят лет ничего не разрушено. Пол столетия покоя для Минска — это много. Интуиция подсказывает, что слишком много: маленький Минск разрушается сам — осыпается штукатуркой, покрывается паутиной трещин по старым стенам…
Однажды он исчезнет, словно его не было, и все начнется сначала.
На пустом месте.
А пока я живу здесь.

Это город, который не помнит себя, но который помню я, где бы я ни был. Я не могу жить без него и с ним не могу жить в покое. Я пью его, как соленую воду и не могу напиться, он не утоляет жажды и не дает спать по ночам, он требует, но не обещает. Но если ты был с ним однажды, он не отпустит тебя, а отпустив, вернется к тебе во сне и позовет обратно…

Взгляд на жизнь через объектив — это усталость от слова, молчание, которое должно говорить само за себя.
Музыка рождается из тишины, она — это невозможность тишины, но после музыки опять тишина.
Лишь бы музыка была настоящей, тогда и тишина наполнена гармонией и смыслом.

Мы часто произносим слова, смысла которых не понимаем. Может быть потому, что он кажется нам очевидным. Смыслы главных слов бесполезно искать в словаре: к пониманию их идешь через жизнь, как через ночь, от света к свету, и если тебе однажды покажется, что ты все понял о жизни и главных словах — брось все и начни сначала, это единственный способ остаться живым, другого я не знаю.

Ты можешь идти один, можешь с кем-то разделить дорогу. Но лучше заблудиться в дороге, чем потеряться в толпе. Случайным попутчикам я всегда предпочитаю одиночество. В одиночестве больше шансов на встречу. И с собой — тоже. Быть может, это самая главная встреча, которой стоит искать…

Нет темноты, есть ограниченность зрения.
Ночью видишь иначе. Открываются другие смыслы привычных вещей. Даже если бодрствуешь, трудно отличить явь от сна и вымысел от реальности — и не надо: для этого есть день.

По вечерам я люблю чистить картошку. ( Read more... )

Почему мне хорошо в Пекине? В городе, где без китайского языка, я, казалось бы, обречен на одиночество?
И почему в Москве, где все меня понимают, так холодно и неуютно?
Две столицы двух огромных империй. Мегаполисы, где жизнь бурлит и свидетельствует о растущей мощи государств: высятся небоскребы, развеваются державные флаги, и на улицах нескончаемы потоки людей и машин …
Схожесть только внешняя. ( Read more... )

Почему — куда бы ни ехал — всегда спрашиваешь себя: «Вернешься?..» Почему все время испытываешь на прочность свою привязанность к месту и времени, в котором живешь, и постоянно провоцируешь себя на измену, осматриваясь на новом месте и задаваясь вопросом: а смог бы я здесь жить?.. Так всматриваешься в чужие дома, когда нет своего…
Что же такое «чувство родины», и можно ли его одеть в слова, если оно — чувство, а значит существует вне слова — изначально, как способность дышать… И существует ли оно, если дома так часто не хватает воздуха — до головокружения и боли в висках?..

Минск существует для меня только благодаря конкретным людям, которых я люблю, и которые здесь живут. Это город-фантом, ежедневно воссоздаваемый внутри меня определенным усилием сознания. На карте моего Минска нет многих улиц и целых районов — если там не живут близкие. На ней нет многих исторических памятников и домик первого съезда РСДРП удержался только потому, что на лавочке подле него я однажды пил пиво с приятелем.
Всю сознательную жизнь я с усердием муравья строю для себя этот город, заполняю пустоты на карте. Он проявляется на бумаге как переводная картинка — город, который я придумал.